Мой текст о спектакле МАДТ «Родерик», режиссер-постановщик, сценография, костюмы - Алексей Вотяков , 2025.

««Хорошее произведение искусства всегда оставляет после себя нечто такое, чего мы при всем усилии мысли не можем додумать до конца. И мерцающим образом работающая совесть братьев стала подобной тайной для меня. А еще тайной стала сила (а не слабость и поражение) Родерика, его до самого озера донесенные мужество, любовь и совесть. Сила, совесть, любовь и мужество проигравшего (в собственных глазах) человека вызвали в памяти недавних героев Вотякова – Гамлета и Арсения (Лавра). Лавр – святой в миру, идущий дорогой жертвенности, глубокого сострадания и преодоления эгоизма. Тоже тонны боли, тонны вины и служение другим до жертвы и святости. У обоих дар целительства душ. У обоих отдача себя без остатка. У обоих юродство (намек на него читается даже в смешном имени Родерик), оба терпят насмешки. В более трагической и в менее «житийной» и святой биографии Родерика по-своему преломляется главная цель Лавра – жить ради спасения души другого человека: после письма священника ради его спасения не просто будут жить, но сначала воскреснут две погибших души (плюс душа Гёлин). Что хуже – не иметь смысла жизни или в смысле жизни сомневаться? Вернее так: что больнее? Живущие в домашнем «бойцовском клубе», занимающиеся драками, как гимнастическими упражнениями, братья точно знают все о боли физической, привыкли к ней и, судя по всему, даже не замечают. Им не знакома боль утраты смысла жизни или сомнения в нем. Священник (и это, наверное, самое сложное в роли Майорова) чувствует неотступную духовную боль. Он все время сомневается в своей цели и своем предназначении – спасать заблудших, лечить больные души, вести в свет за собой… Это не только смысл его профессии, это смысл его жизни, основа его веры (редкий случай полного срастания личности и профессии). И этот смысл в какой-то момент он уже не может осуществлять делами. Но есть еще маленькая зацепка-надежда – Слово, то самое, которое «было у Бога, и было Бог». Последнее, сказанное на границе жизни и смерти, в финальном луче надежды, в минуте перед окончательным отчаянием. Он не читает, он пишет проповедь. И в ней заключен ответ – очень конкретный и четкий, как ритм и звук барабана. Слово, подтвержденное собственной жизнью и смертью, сказанное наедине с собой, становится несущим жизнь и громким, «как колокол на башне вечевой» (помните раскачивание лампы в доме братьев, чем не колокол?). Честность и боль смерти Родерика открыли столько!» »