Татьяна Таянова о спектакле

«Мой текст о спектакле «Гамлет» Магнитогорского академического драмтеатра, 2025, режиссер и художник Aлексей Вотяков Русский Гамлет Кто такой Гамлет? Макбет — честолюбец. Отелло — ревнивец. Лир — король. А Гамлет? Наверное, сплошное сомнение. Да, пожалуй, это его главная боль, о которой он мог бы сказать словами Лира «я ранен так, что виден мозг». Вот только в чем и в ком сомневается многословный, многослойный и много скрывающий принц, каждый интерпретатор обязан решать по-своему, тем более что мы в театре, а в нем не одному режиссеру надо уметь извлекать из текста смысл не только авторский, но и добавочный – театральный. И что немаловажно — современный. Классическая пьеса без разговора с текущим временем в лучшем случае шепелява, как бабка, в худшем — глуха и нема. Чего ищет Гамлет? Возможности для мести или для веры, любви и прощения? Чему он отдает свою мятущуюся душу, в чем сомневается в данной постановке? Думаю, в том же, в чем и заблуждается, – в добре и зле, правде и лжи. «Век вывихнул сустав» — с этим не поспоришь, но и человек свою душу тоже вывихнул. Раненный злом и ложью в самое сердце, он борется с ними личными злом и ложью и, сам не понимая того, потихоньку силой зла становится. Ложно понятая Гамлетом справедливость по вкусу напоминает яд, изливаемый местью не только на Клавдия, но и на Полония, мать, Офелию, Розенкранца, Гильденстерна… И даже после смерти принца зло продолжает владеть, пользоваться, управлять им, сделав его трагедию политической декларацией и декорацией, красивой ширмой в борьбе за власть. В нескольких моментах спектакля (прежде всего в монологе «Быть или не быть», раздвоенном на комический и трагический и произносимом актером в начале и в конце спектакля) мне показалось, что в глубине души героя живет страх перед человеком, которым он является, страх перед злом, на которое способен и которое делает сам, а не Полоний, Клавдий, Гертруда и прочие... Может быть, мотив изжить этот страх, движет им прежде всего? Все, кто привык к Гамлету Смоктуновского (а это самый известный не только в нашей стране, но и в мире русский Гамлет), все, кто привык к прочтению Шекспира Козинцевым, обречены искать высокое в любой постановке этой самой печальной и самой длинной (в ней 29 551 «слово, слово, слово») шекспировской пьесы. И искать, конечно, в принце датском. Мы помним, что Смоктуновский не озорничал в этой роли, а изнывал под бременем чужого - «венценосного» - бесчестья (и риска бесчестья собственного), под бременем сомнений в собственной правоте, под гнетом нерешительной смелости («мужественное бессилие» - главная «краска» Гамлета - уже стало штампом). А еще он играл гордость, породу, аристократизм, высокость, высокомерие, а смех его был отравой, горче и горше которой нет. И вела его целеустремленность, а не упрямство. «Во имя этой тени я соглашаюсь драться до конца и не уймусь, пока мигают веки». (К слову, в спектакле А.Вотякова теней у Гамлета несколько: мертвый отец, мертвая Офелия и он сам, беседующий с alter ego как с личным психологом. Так что в спектакле он вне себя в буквальном смысле слова). Гамлет в «классическом» восприятии – не прозаический и не земной человек. И Смоктуновский (который, кажется, всю жизнь играл только таких) постарался сделать это его понимание всеобщим. Гамлет Кирилла Копылова - актиСмоктуновский. Актер живет без всякого налета аристократизма. Пластичный, тонко чувствующий гротеск, любящий игру игры Копылов - демократичный Гамлет, с экспрессией подростка, с очевидной неуверенностью в себе (вспомните, он ищет поддержки не только у зрительного зала, психолога и Горацио, но и у декораций, характерный жест — прислониться к чему-то, дать спине опору), с обычными интонациями обычного человека, общающегося на равных и с другом, и с Офелией, и со зрителями, и с могильщиками, и с тем, что осталось от Йорика. Тут, наверное, стоит сделать небольшое отступление и сказать, что Офелия, Гертруда, Полоний, Клавдий в спектакле тоже вполне земные люди. Если б к шепчущему, бесплотному, воздушному вокалу а-ля Билли Айлиш добавили глаза молящие, кроткие и голубые, как у ангела, был бы эфир, а здесь реальная Офелия ( Аля Вотякова ) — дочь отца, сестра брата, девушка принца, без поиска и выделения чего-то сверх меры (красоты, послушливости, чистоты, наивности и проч.). А Клавдий ( Андрей Майоров ) — не «венценосная подлость», нечестивые уста, кровавые узы, не только злодей, празднующий медовый месяц на краю могилы. Он тут, как сказал бы Аверченко, «довольно непротивный». Его реакция на мышеловку Гамлета до боли человечна, как будто король хотел и ждал кары разоблачения и испытал истерику радости от вскрытия правды. Кажется, он ждет и просит смерти в финале, как будто на самом деле любил Гертруду и нуждался в раскаянии. А Полоний (Юрий Дуванов) не просто проныра-придворный, но хороший отец, воспитавший детей, способный любить семью верно и жертвенно… Как и они, герой Копылова не героизирован и не романтизирован. При этом он не развенчан. И он, конечно же, чисто русский Гамлет. Английская застегнутость на все пуговицы не про него. Его предсмертная тоска не стонет на флейте, а «лихачит» на балалайке да еще и в павлопосадском платке. Но эта его русскость в деталях — всего лишь шалость, часть балаганной стилистики. Важно другое - в нем читается чисто русская, традиционная, как Гамлет – Дон Кихот, антитеза Раскольников – Мышкин. Один - преступник, мечтающий превратить «слова, слова, слова», или «болтовню», как выражается Родион, в активное действие — месть злу ложно понятыми справедливостью и честью. Другой — святой, желающий только добра, мира, любви, дурак, живущий по инстинкту правды, ищущий их посреди всеобщего лицемерия, тления и предательства. Юродивый, по-святому свихнувшийся в мире слишком нормальных. Вспомнились слова Петра Мамонова, который знал толк в юродстве и в жизни, и в кино: «Все люди, которые стараются жить по правде в этом мире, – все безумны... Этот мир бредит наяву». И русский Раскольников, и русский Мышкин обречены на одиночество и свободу, пусть и разнозаряженные. И тот, и другой сумасброды-страдальцы, вообще не умеющие притворяться, по крайней мере, долго. Как антитезу Мышкин - Раскольников, трагический пафос и гротеск трудно подавать в одном флаконе, без швов несоответствий, потому самое главное в пьесе, монолог «Быть или не быть» Кирилл Копылов читает два раза (еще одно доказательство «расколотой» природы героя), и оба раза проходит по самому краю между да и нет. И каждый раз это да. Потому что за обилием приемов, деталей, жестов и красок, кому-то, возможно, мешающих, все время видно живого человека, тоску обманутой веры, тоску неуверенности, сильнее которой болит только отчаяние, которое не спрячешь под клоунский нос. Кирилл о своем Гамлете Написала Кириллу Копылову: «Что главное в вашем Гамлете? Я тут, кажется, все его ипостаси свела: влюбленный, как 40 000 братьев (любовь к женщине); патриот (любовь к родине/народу, несмотря на тему родины-тюрьмы); воин (о чем, кажется, говорил, Фортинбрас); заключенный, опутанный, как сетями, хитросплетением ловких интриг «венценосной подлости» и пронырства придворных; самый свободный и самый одинокий человек в Дании; почти король, осознающий тяжесть власти и отнятой короны; ученик, студент, философ (в поисках знания, истины); сын, ребенок (в поисках утраченной семьи); шут (с учетом русской темы скоморох, петрушка, белая ворона); возмутитель спокойствия, безумец с припадками, больной, живущий в затменьи сознанья (безумие ему-вам, как Чацкому, к лицу); убийца, «опасность и гроза» для Дании, для Клавдия, для самого себя, преступник похлеще Родиона, так как говорит о Розенкранце и Гильденстерне: «Меня не мучит совесть»». Кирилл ответил: «Персонаж мне дорог. По поводу ипостасей. Думаю, они очень бы польстили персонажу. И, кажется, он бы согласился с каждым пунктом, кроме воина. При этом как актер я знаю, что многие из них неправда. Персонаж хотел бы быть таким и даже обманывает себя, что является таким. Это несовпадение я беру себе как топливо. Очень интересное попадание в «Преступление и наказание». Я тоже сравнивал их с Родионом при работе над ролью. И, конечно, Гамлет у меня действительно «право имеет», в отличие от Родиона». Я написала в ответ : «Все эти ипостаси Гамлета, для меня как для зрителя в вас были, да и больше даже, вы тайну оставили, что важно, недоговоренность. Сквозь напластование приемов, жанров, деталей вы человека-человека дали увидеть в нем, несовершенного, как все мы. А великие персонажи… они же ведь, правда, каждым из нас хоть немного являются, каждого в себе носят». Очень русский перевод английской пьесы После всего пережитого смешного, особенно сразу после (да и во время) антракта, возникает вопрос — высокая ли трагедия перед нами, при условии ярко выраженной зрелищности, при условии соседства с экзистенциальной гамлетовской тоской политического памфлета, балаганного фарса, цирка и творчества Билли Айлиш. Впрочем, если кто-то сегодня на полном серьезе заявит, что высокое не может быть шутливым, а в постановке Шекспира не может цитироваться «Чайка» или «Гроза», его как минимум объявят старым, замшелым пнем. Любовь к игре, лицедейство лишенное всякого практического смысла, — существо многих комедий Шекспира. В его героях живет жажда маскарада, театрального преображения, легкомысленного розыгрыша. И когда в постановке Вотякова грустное имя Гамлет то здесь, то там становится «веселым», хочется сказать, все в порядке у МАДТ с юмором. Лукавство, озорство, вкус к комедии, любовь к характерности присущи нашему театру уже много лет, они ему родные, поэтому театральное хулиганство, балаганная поэтика не вызывают желание привлечь к ответственности за поломку языка Шекспира (Пастернак его еще не так ломал), не вызывают желания отругать за слишком уж русский перевод английской пьесы. А какой он сегодня еще может быть? Русская труппа в спектакле на первый взгляд лишена глубокой философской нагрузки, просто зрелище, ради которого когда-то и был придуман театр (если не учитывать времена шаманства и магии). Но на второй взгляд за лихими капустными шутками и приемами, за «с Шекспиром на дружеской ноге», проступает бездна самоиронии актеров нашего драмтеатра, умная и немного грустная рефлексия коллетива о профессии-судьбе. К слову, создаваемая русским театром атмосфера радости бытия и радости игры, праздника на краю могилы, пира во время чумы заставляет вспомнить, что «Двенадцатая ночь», последняя безмятежно-праздничная пьеса Шекспира, заканчивается невеселой песней шута и написана за год до «Гамлета» - самой грустной его пьесы. Однако меланхолическая составляющая смеха в вотяковской постановке «Гамлета» проистекает не только от этого соседства, а от того, что в русской идее пьесы, конечно же, есть не только Достоевский, но и Чехов с его специфическим юмором висельника-недотепы. Доктор Дорн сказал: «Лишь то прекрасно, что серьезно», но доктор Чехов так не думал. И да, в этой постановке можно заметить и Чехова, и Достоевского, и, хотите – верьте, хотите – нет, Островского, генетический код которого давно вживлен и в историю, и в стилистику МАДТ. Русский Шекспир – это Шекспир сквозь призму Достоевского, Чехова и Островского, «Преступления и наказания», «Грозы» и «Вишневого сада», утопленниц Катерины и Офелии, несостоявшихся самоубийц Гамлета, Раскольникова и Епиходова (кстати, в «Вишневом саде» Хейфеца его сыграл Валерий Носик, чье портретное сходство с Кириллом Копыловым не давало мне покоя весь спектакль). Одна из пьес Островского называется «Правда – хорошо...». Правда редко уживается со счастьем. Вскрытие правды – главная установка не только Гамлета, которого Клавдий именовал «опасностью и грозой», но культовой «Грозы» МАДТ, где, если помните, трагедию правды тоже утепляли лукавством, озорством, доброй сценической шуткой. И как и здесь, не было там трагедийной мощи, была старая как мир человеческая боль. Сцена в замочной скважине Вотяков – во многом художник. Настоящий большой художник. Потому созданный им совместно с Гульнур Хибатуллиной сценический мир внятно и откровенно говорит со зрителем. Говорящие детали, говорящие костюмы и сцена тоже говорящая. Большое пустое ее пространство дано в замочной скважине тюрьмы. В тревожный глазок «наставлен сумрак ночи тысячью биноклей на оси». Сплошная стена «украшена» тюремными замками. Вязь, узоры, резьба, хрусталь (призрачное видео) и плоское серое бездушно-материальное железо вызывают ощущение жесткого контраста. Дом, где пахнет призраками, страна, где пахнет несвободой, тюрьма, где пахнет преступлением. Каждая вещь в этом доме-стране дышит в лицо могильным запахом. И ощущение пустоты непреодолимой (тюрьма она ведь всегда пустая, в ней обжитости нет, атмосферы дома, близости, семьи, которая так нужна Гамлету). Придется «съесть крокодилов» Помните пафос и масштаб финальной сцены фильма Козинцева? Тяжелая и величественная поступь солдат, несущих тело Гамлета. Процессия идет под звуки траурного марша. Гамлет умер, но остались память и уважение народа, понимающего, что «разбилось редкостное сердце» (слова Горацио). Каков финал здесь? Гамлету придется «съесть крокодилов», проглотить нечто более жесткое, царапающее горло - шпагу Горцио в финале. «Пред кем весь мир лежал в пыли торчит затычкою в щели». Им, новостью о смерти всей его семьи, медийщики и политики заткнули прайм-тайм. Убийство правды превращением в лживую новость. Расчетливость Фортинбраса. Холодная ложь и лицемерие Горацио, поверхностность предательства которого перекрывает только поверхностность и пошлость ТВ-новостей. Игра страстей нагромоздила жертвы, и без всякого восхищения, сострадания и сочувствия их тут же начинают использовать в бесстрастной политической игре. В современном мире шекспировские страсти ничего не решают, ими никто не живет, их никто не ищет и не чувствует. Последние слова Гамлета в пьесе Шекспира: «Дальше — тишина». Нет, здесь-то как раз и начинается шум. Информационный. Последнее слово в этой постановке не за Гамлетом, а за Фортинбрасом, за предателем Горацио, за политиками и СМИ. Холодный до отчаяния пессимизм финала. Я выбрал... Задала Aлексею вопрос о финале пьесы: «Меня смутило то, что до сих пор не могу решить. Горацио — предатель? Не лучший друг? Его удар в финале — спасение от мук или расчистка дороги для норвежца? И он здесь не надежда, а политический памфлет? Я весь спектакль почему-то следила за Горацио ( Иван Погорелов ). Думала, ну вот же, не тотальный ад у Гамлета, не тюрьма, раз такие друзья у него есть, и между ними – понимание, общая тайна, согласие, поддержка. Только перчатки Горацио, как у преступников, не давали покоя». Он ответил так: «Да, Горацио «…не датчанин, римлянин скорей». Горацио – предатель, это было много раз, Андрей Чернов, Иван Диденко, много переводчиков и режиссеров за эту версию топят. Но я ни разу не видел, чтобы кто-то тему дворцового переворота чужими руками развивал. Я и у театроведов поспрашивал, они акцентирования на этом не помнят, так, впроброс». Я: «Шекспир без надежды, как Гамлет без сомнений, а Офелия без травок, в его финале надежды много и просто море прощения, потому мне Горацио помешал закончить смотреть спектакль по-моему, он словно в само восприятие меч воткнул». Алексей: «Я, конечно, понимал, что так будет, но мне чем дальше, тем больше это нравится. В конце концов уж если актуализация, то надо идти до конца. Те, кто приходят на смену, всегда циничней и подлей предыдущих». Я: «Современности это ближе, да, и остро, и больно очень видеть это, но когда Горацио у Шекспира тянется за ядом, потому что римлянин и должен с честью умереть, когда Гамлет просит его жить ради его – Гамлета – чести, и просит его о защите и сохранении правды, правды, которая всегда торжествует (на этом построен мир), в эту минуту в тексте словно перестаёт пахнуть трупами и призраками, это как самой жизни торжество». Алексей: «Я понимаю. Но надо было выбирать, я выбрал…»»